1938. Кругликова. Музеи. Очерки
Это стало общим местом для обозначения репрессий – 1937. Появилось устойчивое выражение «сейчас не 37-ой год!». Реальность была куда более суровой, и годов таких было немерено. Послевоенные сроки, которые давали заключенным, были в четверть века и заканчивались в «непредставимом», как пишет Солженицын, 1972.
16 января 1938 пришли за Виктором Николаевичем Шрётером, «немецким шпионом». Об аресте в 1929 мужа Наташи Михаила Дмитриевича Беляева, уже писала, тогда отстояли его – расстрел заменили ссылкой. Но с профессором Шрётером, ученым-юристом, всё было страшнее и трагичнее. Не только не отменили, не заменили, а взяли в скором времени и жену – Ольгу, старшую, выстраданную отцом дочку, а самого художника арестовали и отправили в Бутырскую тюрьму. Только что экспонировалась его картина «Портрет ученого Ивана Павлова» на Всемирной выставке в Париже, имела там большой успех, но это не остановило карателей. Когда пишут, что провел в тюрьме две недели ( всего-то), пусть это никого не вводит в заблуждение: его сажали не на 15 суток, и когда выпустят, и выпустят ли вообще – ни ему, ни напуганной семье не сообщили. Это было - всегда, для всех – дополнительной мукой неизвестности. А что такое конвейерные допросы, на которых и за две недели можно было сойти с ума – даже читать страшно. Следом взяли Ольгу. 19 июня 1938 ОСО при НКВД СССР присудил ей максимальный срок, введенный в оборот производства в апреле 1937 – 8 лет лагерей как члену семьи изменника родины. Когда употребляю слово «присудил» - оно, в сущности, неверно: никакого суда не было, Особое совещание ( ОСО) - это был внесудебный орган, получивший позднее, с 17 октября 1941, права на высшую меру наказания. Что такое А.Л.Ж.И.Р. – Акмолинский лагерь жен изменников родины – есть документальный фильм 2009, снят уже и художественный. Журналист и писатель Екатерина Кузнецова написала книгу «По обе стороны колючки». С 1 января 1939 начальником лагеря стал Сергей Баринов – человек редкий в истории ГУЛАГа, который в фильме говорит, что не верил в вину своих заключенных, но которого - это более ценное свидетельство – вспоминают как доброго, насколько это было возможно, сами заключенные. Чудовищных размеров Карлаг – с севера на юг 300км, с запада на восток 200 – это размер Бельгии или Нидерландов. 1 300 000 прошло через него. Столько пришло, а сколько осталось навсегда… В этих необозримых насквозь продуваемых зимою степях стояло одно роскошное здание – Главное управление Карлага. Оно и сейчас стоит. Колонны сталинского ампира.
Заключенная Хана Мартинсон, врач, сумела организовать больницу и нечто вроде детсада – ведь многих везли сюда с детьми, и тут рождались дети. Рождались и умирали, мертвых складывали в железные бочки – до тепла, потом уж свалят в оттаявшую землю по весне. Они были дети врагов народа, их было не жаль. Но бывало, что лагерные охранники брали кого-то себе как родных, давали свои фамилии, и так они и прожили жизнь, не узнав, кто на самом деле были их отец-мать. Иван Иванович Шарф только годы спустя узнал, что он немец. Он организовал здесь музей ГУЛАГа. Первые годы, когда сюда попала дочь Нестерова, здесь была голая степь с саманными бараками, которые отапливали камышом, причем подкладывать в печурку нужно было всю ночь – для того выделяли дежурных. Внутри температура не поднималась выше 8 градусов, а снаружи завывали свирепые степные ветра и волки. С детства, с 12 лет получившая осложнения после скарлатины, теперь в этих жутких местах Ольга становилась инвалидом, не могла ходить. Только тогда ее освободили – она все равно не могла трудиться в полную меру – а полная мера была с 4 утра до вечера, до темноты. А ведь она была очень талантлива - вышивала шелком так, что нельзя было отличить от акварели. Научила ее еще в Киеве Лёля Прахова. Так вышивали в 16 веке золотошвейки. Внутри температура не поднималась выше 8 градусов, а снаружи завывали свирепые степные ветра и волки. С детства, с 12 лет получившая осложнения после скарлатины, теперь в этих жутких местах Ольга становилась инвалидом, не могла ходить. Только тогда ее освободили – она все равно не могла трудиться в полную меру – а полная мера была с 4 утра до вечера, до темноты. Было еще одно испытание – не давали переписываться с родными, те не сразу узнавали, где теперь их матери, дети. Мужей, понятно, в живых не было. Но об этом тоже не сразу сообщали. Жену Нестерова Екатерину Петровну теперь могли с наслаждением третировать соседи, чем успешно и занимались. Сталин для них был святым. Об этом читаешь и в «Дневниках» Ольги Бергольц: для уголовников он был как солнце. Некоторые моменты из его, сталинской, биографии, заставляют усомниться – было ли хоть одно светлое пятнышко в этой черной душе? Известный эпизод с облетом Москвы с иконой в декабре 1941 - если он не легенда - свидетельствует скорее о суеверии вождя, чем о вере. «Поповско-квакерская болтовня о ценности человеческой жизни» , - это тоже из его любимых изречений.
27 апреля 1938 Виктор Николаевич Шрётер, 53 лет, окончил жизнь на расстрельном полигоне «Коммунарка». До него два века служили России немцы Шрётеры, а он … оказался немецким шпионом. Можно было и даже поощрялось писать любую клевету на соседа, знакомого, сослуживца. Так Сталин развращал людей, и так одновременно запугивал до животного страха. А теперь разоренная семья с двумя осужденными, одним расстрелянным жила под злобными взглядами соседей, ибо еще в 1929 прошла кампания по выявлению «социально-чуждых и контрреволюционных элементов», тогда был арестован первый муж Натальи, младшей дочери Нестерова. Тогда же были арестованы художники Василий Васильевич Гельмерсен, изумительный иллюстратор Пушкина, знавший всего «Евгения Онегина» наизусть ( расстрелян в 1937) и Владимир Александрович Свитальский, владевший тонким искусством силуэта. Вот что пишет о нем Нестеров: «В первый раз Владимир Александрович был у меня тотчас по возвращении своем в Москву. Он был с К.И.Игумновым. В.А.произвел на меня впечатление очень нервного, издерганного жизнью человека. Его наружность, несмотря на убогий костюм, показалась мне привлекательной, изысканной, но что больше всего пленяло – это его чудесный дар, его силуэты, остроумные, выразительные, жизненные. Я был поражен не только техническими приемами его работ, но их содержательностью, композицией, изяществом… Я и посейчас не могу забыть его, такого элегантного, умного особым умом, умом артиста». ( он погиб в 1937 в несчастном случае)
Ни в книге Сергея Николаевича Дурылина, ни в монографии Алексея Ивановича Михайлова об аресте Нестерова, ссылке дочери, расстреле зятя нет ни слова, а ведь последняя – это 1958. Дурылин пишет о другом: как ему зимой 1937-1938 приходилось «сватать» художнику то одно, то другое лицо для возможного портрета. Но тот всё отказывался: да, мол, человек хороший, но как художнику мне это лицо ничего не говорит. Не вспыхивал творческий огонь. Весной в мае 1938 он совсем затосковал, заявляя, что ему «капут», больше кисть в руки не возьмет.
Бывший его герой академик Северцов уже умер, но, как мы помним, Нестеров поддерживал связь если не с самим экс - портретируемым, то с его близкими – так было и с вдовой Павлова, так и теперь явилась в дом Нестеровых дочь Северцова и привела с собой гостью из Ленинграда, художницу- офортистку Кругликову. Интересно читать самого Нестерова, как он увлекся этой старой дамой, что, впрочем, не удивительно. Елизавета Сергеевна, в то время 73 –летняя женщина, была из старинного дворянского рода, с 30 лет до почти 50 жила в Париже, занималась там художественным творчеством, ее тонкие психологичные работы понравились ему как художнику, а сама она, яркая, изящная, с тонким профилем умела и на восьмом десятке произвести впечатление. Вот что пишет о ней Ариадна Сергеевна Эфрон в письме А.А.Саакянц от 30 апреля 1961: «Есть, опять же ранний, силуэт- работа действительно художницы, а не художника – у меня есть снимок» - это как раз о Кругликовой, которая в 1920 написала силуэтный портрет Марины Цветаевой, и он был напечатан в ее, Кругликовой, книге «Силуэты современников».1.Поэты. 1921. Они были знакомы – Нестеров и Кругликова, встречались у ленинградцев А.А.Рылова, А.П.Остроумовой-Лебедевой, в ней он находил остроумную собеседницу и ценил ее талант графика в тонкой технике офорта. Теперешняя встреча на Ситцевом Вражке была приятной неожиданностью. С первого взгляда на гостью он моментально оживился и произнес: «Вот кого надо писать», в ответ она не стала чиниться и тут же согласилась, отложив отъезд в Ленинград на три недели – столько продлились сеансы, для которых дочь Северцова предоставила свою квартиру, где у рояля в непринужденной позе расположилась модель. В руке у нее тонкая папироска – правда, художник убрал пепельницу, заменив ее вазочкой с розой. 24 мая он пишет дочери Вере в Ярославль: « Сейчас неожиданно начал новый портрет, писаке и его модели обоим 150 лет! Модель очень интересная, острая, есть в ней что-то птичье. Приезжаю «без задних ног», да и передние, что зовутся руками, тоже как плети». Подошел День рождения, отпраздновали 76 лет, но художник так увлечен, что, несмотря на усталость, работает с большим удовольствием. Переутомление дало себя знать – затемпературил и был уложен доктором Разумовой в постель. Пишет 15 июня 1938 дочери покойного художника Владимира Карловича Менка Марии Статкевич: «Меня доконал портрет, он дался мне так трудно. Были моменты, когда мне казалось, что надо бросить это дело и перестать думать об искусстве. Однако один счастливый день перевернул всё… Вы любопытствуете знать, кто же сия особа, наделавшая столько хлопот. Это девушка, интересная, талантливая, нам обоим сто пятьдесят лет. Но это ничего. Девушка так моложава, кокетливо умна, что девятнадцать сеансов, несмотря на все трудности, пролетели почти незаметно. Да, Вы же еще не знаете, кто сия чаровница. Это известная офортистка Елизавета Сергеевна Кругликова. Она долгое время (в старое время) прожила в Париже, вообще за границей, а последние двадцать лет профессорствовала в Академии, выпустила много своих цветных монотипий, сделанных по способу, ею когда-то изобретенному. В Москве она оказалась гостьей на три- четыре дня и задержалась по сей день благодаря моему портрету». Что ж, Нестеров описал так подробно, что добавить нечего. В этот раз он сам был доволен портретом. Говорил, что модель уж очень интересная. Через год он напишет еще один ее портрет, на этот раз не в черном, а в белом костюме и золотистом жилете, и не в профиль, а анфас. В руке она держит не папироску, а свой рабочий инструмент - карандаш. Поначалу был и блокнот, но потом художник его убрал. На второй портрет Елизавета Сергеевна согласилась в письме от конца ноября 1938. Писал он его летом 1939. Второй ему самому нравился даже больше, чем первый. «Тут она умная». А на первом – элегантная. Оцените, что предпочитал Нестеров.
В августе семья поехала в Колтуши, откуда можно было добираться и до Эрмитажа, и до Павловска, ибо там всего 20 км дороги и где пробыли до 1 сентября. Пишет подробное письмо с наставлениями по краскам «старшей внучке» - Ирине Шрётер, которой уже 20 лет и которая тоже занимается изобразительным искусством. По приезде хлопочет об обустройстве выставки Василия Евменьевича Савинского, ученика Чистякова, талантливого художника, недавно умершего (1859-1937) и пишет об этом дочери покойного – Татьяне Васильевне. Дает советы по искусству Федору Сергеевичу Булгакову, сыну философа (кстати, с его давнего двойного портрета 1917 года), который стал художником, учился во ВХУТЕИНе у Ильи Машкова. Он - будущий зять художника: женился в 1945 на Наталье Михайловне. Пишет очерки - о П.М.Третьякове ( вышли потом в его книге «Давние дни»), об актрисе «Портрет М.К.Заньковецкой» ((вышел в газете «Советское искусство», 28.9.1938), «Письма о Толстом» (опубликованы в журнале «Огонек», № 25,1938) , остальные – «Актер» и «Ф,И,Иордан» - в периодической печати не публиковались, но вышли в книге «Давние дни». В журнале «Театр» №9, 1938 вышли очерки «Артем» и «Андреев- Бурлак». Первый – об актере Александре Родионовиче Артемьеве ( псевдоним Артем), родившемся в бедной крестьянской семье в 1842, окончившем Училище живописи, ваяния и зодчества, некоторое время преподававшем рисование, а затем посвятившем себя театру. Кстати, он стал любимым актером Чехова, именно для него писались роли Чебутыкина в «Трех сестрах» и старого слуги Фирса в «Вишневом саде». Второй – тоже об актере, цитирую: «Андреев- Бурлак был первоклассный сценический талант. Раньше, до сцены, он был капитаном одного из волжских буксирных пароходов. Талант его - был русский талант, так называемый «нутряной». На сцену он попал немолодым. Лучшую пору свою играл в Москве, кажется, в Народном театре, потом в театре Бренко…». Пишет, что он был на редкость некрасив, но игра его покоряла зрителей. Взгляд художника! Никакой «редкой некрасивости» на снимках актера нет. Впрочем, в ту пору, когда его наблюдал Нестеров, он был стар и сильно пил.
Пишет Петру Евгеньевичу Корнилову, сотруднику Русского музея в октябре 1938: «Вы правы, в Русском музее, в его советском отделе, ничего моего нет. Чем объяснить, что в продолжение более двадцати лет музей, покупая многое, не нашел возможности вспомнить обо мне? «Причины неизвестны», как писалось в старых газетах. Я охотно пойду навстречу намерению Русского музея, и Вы опять правы: портрету Елизаветы Сергеевны Кругликовой место не в Москве, а у Вас в Ленинграде. Но у нас на пути Закупочная комиссия, а она, в настоящем ее составе, едва ли благоприятствует мне ( за исключением, может быть, В.С.Кеменова, еще недавно будто бы говорившего мне о приобретении портрета Е.С.К-ой). В конце минувшего августа я был в Ленинграде, был и в Русском музее. На этот раз нашел свои картины хорошо развешанными. Правда, света в угловой комнате немного, но мои картины «тихие» и яркого света им не нужно. Одно могу пожелать, чтобы музей наконец решился выставить «Под благовест». Нестеров даже согласен изменить название, но для него так важны его настоящие картины, которые отражают самую суть души художника. Напомню: в этой картине 1895 года идут именно под благовест колокола недалекой церкви два монаха, погруженные в чтение. Один, молодой, держит книгу в вытянутой руке, а старик, неспешно бредущий позади первого, держит свою обеими руками. Он пишет художнику Аркадию Александровичу Рылову, своему близкому приятелю (письмо от 5 ноября 1938): «Только что получил Ваше и одновременно Елизаветы Сергеевны письма. Завтра в галерее открывается выставка приобретений за 1938г., оба портрета будут на ней. Русский музей думал-гадал 21 год!!, а в это время галерея набрала моих вещей довольно. Что тут делать, кто виноват? Конечно, окончательное распределение будет сделано Комитетом в свое время и, быть может, вам, ленинградским художникам, неплохо было бы обратиться сл своим желанием иметь портрет Е.С. непосредственно, всем коллективом, в Комитет по делам искусств. Но это моя, быть может, никчемная мысль: в галерее сидит народ крепкий, сурьезный и проч. Однако «попытка не пытка». Пока что я предлагаю Русскому музею «О,Ю, Шмидта», первый портрет Ив. П. Павлова, что в Институте экспериментальной медицины ( институт выражает охотно желание уступить оригинал за приличную цену). Наконец, первый портрет проф. Юдина. Была бы у музея охота – выбор есть».
Портреты: Кругликовой – поступил в Третьяковскую галерею, а портрет Павлова - в Русский музей из Всесоюзного института экспериментальной медицины в обмен на повторение портрета, «Хирург С.С.Юдин во время операции» поступил в Русский музей в том же 1938году . 28 ноября 1938 взяли портреты Юдина и Елизаветы Таль в Русский музей.
В октябре устроена большая выставка Исаака Ильича Левитана в Третьяковской галерее. Нестеров пишет, как он более других любил его «Омут» - «как что-то пережитое автором и воплощенное им в реальную драматическую форму» Любил его «Владимирку», которую «можно причислить к немногим историческим пейзажам. Во «Владимирке» счастливо сочеталась историческая быль с совершенным законченным мастерством, и эта картина, по-моему, остается одним их самых зрелых созданий художника». В письме от 10 октября 1938 к директору Третьяковской галереи Владимиру Семеновичу Кеменову он обращается с предложением, чтобы прах Левитана был перенесен в «Некрополь», бывший Новодевичий монастырь, «в соседство его другу, столь же чудесному художнику-писателю Антону Павловичу Чехову». Представьте, вняли! 22 апреля 1941 прах Левитана был перенесен с еврейского кладбища в Дорогомиловке на Новодевичье, где хоронят самых знаменитых людей России. Теперь его соседи не только Чехов, но и сам Нестеров.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
