Гл 48
Щусев. Война. Книга. Смерть.
В сентябре 1940 Нестеров говорит, пока в частной беседе, за вечерним чаем с другом Дурылиным, что хотел бы приняться за новую работу. На этот раз - портрет старого друга, с которым начинали еще в прошлом веке, архитектора Щусева. Помните, как он помог с почти провальным проектом храма в Абастумане? С тех пор дружба продолжалась, то более интенсивная, то менее, но больших недоразумений и тем паче, ссор не было. Есть и фотография, где они стоят бок о бок, оба молодые, элегантные, оба понимающие себе цену. Нестеров продолжал разговор:
«Щусев был как-то у меня. Он рассказывал, шутил, шумел, но так весело, так заразительно, хорошо: стоя, откинулся весь назад, руки в стороны, хохочет. Я и говорю ему: «Вот так Вас и написать!» А он мне: «Так и напишите!» - «И напишу!». Ударили по рукам. А теперь вот боюсь. Я никогда смеющихся не писал. Это трудно, а я стар. А назад идти нельзя. Обещал. Ему скажу как-нибудь: «Мы оба старики. Вам не выстоять на ногах ( я-то уж привык). Я Вас посажу и портрет сделаю поменьше размером. А теперь думаю: писать или не писать?»
Дурылин, конечно, ответил, сподвигнул, так сказать, на новый подвиг. Ну и что, что стар? А энергии хоть отбавляй. Только недавно, в марте 1941, Нестеров был удостоен высокой награды – Сталинской премии за портрет Ивана Петровича Павлова. Тем более, что в планах, как выяснилось, были еще второй портрет Мухиной и портрет Евгения Евгеньевича Лансере. Лето 1941, решение: пока пишу портрет Щусева. Тот сам оставил воспоминания, ибо лето 1941 – это не простое лето. Вот история, написанная самим Щусевым: «22 июня 1941 г. Михаил Васильевич Нестеров утром пришел ко мне на квартиру на Гагаринский пер., д. 25 с твердым намерением начать писать с меня портрет, который задуман был им несколько лет назад. За ним несли мольберт и небольшой холст на подрамнике, а также ящик с красками и любимыми мягкими хорьковыми кистями. Вид у Михаила Васильевича был бодрый и решительный, по обыкновению, мы обнялись, и он, улыбнувшись своей ясной и широкой улыбкой, сказал: «Решил начать, боюсь, что силенки мало осталось, а потому размер холста небольшой, но буду писать в натуру». Действительно, М.В.было уже под 80, он прихварывал, возился с докторами. Писать меня он хотел давно, приходил с альбомчиками в 40-м году, выбирал позы, зарисовывал, но все его что-то не удовлетворяло. Ему хотелось чего-то простого, жизненного, хотелось написать мой смех в разговоре… Как-то раз, перебирая в ящике разные вещи, я наткнулся на два бухарских халата, которые купил в Самарканде в 1896 году во время работ над обмерами ворот мавзолея Тимура, которые я исполнял по поручению Археологической экспедиции. Халаты были новенькие, ярких цветов, при них тюбетейка в тонких белых разводах». Халаты очень понравились Нестерову как яркие оживляющие пятна, и он, выбрав один и обрядив в него, усадил модель. Продолжаю воспоминания Щусева: «Возле меня на столике была поставлена вазочка темной бронзы. Долго усаживались, искали освещение без рефлексов от розового дома напротив, ставили мольберт и холст так, чтобы писать стоя, так как сидеть во время работы М.В. не любил. Не успели начать работу, как вдруг из столовой входит моя жена и говорит нам ошеломляющую новость: немцы ворвались на нашу территорию, разбомбили города и движутся на нас без объявления войны».
Когда-то давно Нестеров, как и многие, был убежден в несокрушимости нашей армии, то же в тех же словах говорил А.Н.Толстой: « наша воля создает великие армии и совершенную красоту». Потому они даже работу не прекратили! Проработал 22 июня три часа, и продолжал в остальные дни: являлся по часам, каждое утро к 11 и работал по 3-4часа. Обратно идти было тяжело, и его кто-то провожал, благо жил он недалеко. Представьте себе, он работал даже под бомбардировками, но на этот раз с портретом спешил, и начатый 22 июня, портрет был закончен 30 июля. Все-таки он был истинный живописец, в данном портрете его необычайно увлек именно этот бухарский халат и тюбетейка. Всё это на портрете красочно, звучно, звонко, хотя смеха-то нет. Какой уж тут смех. Идет война. Уже взят Минск, Киев, в июле Одесса, далее стремительно захвачен Крым. Бесконечные вереницы немецких мотоциклов с колясками движутся непрерывным потоком на восток. Им нет конца, как когда-то чудовищные полчища монгол шли как туча. Испуганный Сталин долго не подходит к микрофону. За него говорит Молотов. Наконец: «братья и сестры… » - именно так, по-церковному, на что, как пишет очевидец Солженицын, многие мужики показывают неприличный жест в ответ на его обращение по радио. Но ведь были добровольцы, скажете вы! Были, и это не монтаж – очереди в военкоматы. Шли вчерашние десятиклассники, шли 16-летние, прибавляя себе год – два. Шли и взрослые, думая, что это ненадолго, месяц- два и «разгромим, уничтожим врага». А потом, уже позже, убегали на фронт от голода – так хоть кормят, даже простому бойцу положен паек с мясом. Так убегали девчонки на фронт, хотя на заводах у них отбирали паспорта – кому он нужен на фронте, этот паспорт! Шли в сандружинницы подбирать раненых на полях сражений, помогать выхаживать их в прифронтовых госпиталях, где убыль младшего медперсонала была почти как на передовой. 15 октября, как мы знаем из многих источников, Москва готовилась к эвакуации. Что творилось в эти страшные дни! Нестеров никуда не уехал. Говорил за год до войны: «О своем художестве сейчас, на склоне лет, когда деятельность свою я считаю завершенной, я могу спокойно говорить с объективностью: сделано всё в меру отпущенных мне сил. В свое время я много и охотно проработал в области «мечтаний». К той поре нужно отнести «Великий постриг». Картина была задумана в юношеские годы и написана в 1898. За нее я получил звание академика. «Великий постриг» задуман и написан под влиянием Мельникова-Печерского. Сейчас я работаю больше в области портрета, где не чувствую себя как дома. Иногда заглядываюсь по старой привычке на наш северный ландшафт, когда-то воодушевлявший меня на лирический лад».
Да, это правда. Когда он впервые попал на Кавказ, то скучал… по скудной северной природе? Нет! По ее тишине! Кавказ был слишком ярким, слишком резал глаз. А он был «певец тишины», как его окрестили критики. Наверное, они были правы. Нет криков на его полотнах, никто никуда не рвется, есть мечтательность, созерцательность, и это при том, что темперамент у него был взрывной, чуть не холерический, хотя сам себя он считал сангвиником. Когда-то он был ярким передвижником, обличал… Но это прошло, и в этой перемене он винит или благодарит ( ни то, ни другое определение не подходит) раннюю смерть Маши. Он обращается к Богу. Он и раньше был верующим - как все в его среде. Но тут он задумался глубоко и всю жизнь хотел искупить грех брака без благословения родителей, на который он пошел… ради страсти? Нет, это было – и через многие годы он это понял и пронес – чувство необычайной душевной близости с этой девушкой. Юлию Урусман он ни разу в письмах дочери Вере не назвал по имени, только: твоей маме. С Екатериной Петровной они прожили вот уже почти сорок лет, вырастили двоих детей, оба любимые, Наташа и Алеша, но старшая, Оля, еще и выстраданная. Ее отпустили, наконец, из лагеря. Но как она пришла? Калекой! Ковыляя на костылях! В 55 лет! Он немедленно принялся за ее портрет. Там - тяжелый профиль немолодой, растерявшей всю свою красоту – а она была! - уставшей измученной женщины. Портрет этот висит в залах Нестерова в его музее. Не так много было тогда, в начале XX века, музеев в провинции. В Саратове его организовал внук Радищева, чье имя он и носит. Наш, уфимский, был чуть ли не вторым значимым музеем с хорошей коллекцией в том маленьком городке, каковой была тогда Уфа. Сейчас, в 1941, это был глубокий тыл, и музею ничто не грозило, а Нестеров, как утверждают близко его знавшие, не покинул Москву не только из-за возраста, а в убеждении, что победа будет нашей. Ибо мы правы. Он пишет 26 августа 1941 Марии Статкевич: «…от Коки ( Николай Адрианович Прахов, брат Лёли) имею письма частые, у них все близкие на фронте. Ольга с трудом сходит в бомбоубежище. Оно у нас хорошее. Мы остаемся в Москве, быть может, я дней на десять уеду в Мураново и … только. Здоровье мое так себе, годы берут свое. Времена тяжелые, надо их пережить бодро, все силы употребить на это. Написал портрет Щусева. Всем нравится. Не до портретов сейчас. Галерея вся вывезена на восток. Алеша в Болшеве. Здоровье его неважное. Наталья и Ирина служат в хирургической клинике». Другим он пишет то же: «впереди у нас неизвестность. Но с ней надо освоиться. Враг рода человеческого в конце концов уберется «нах хаузе». Дурылину он сообщает, что налеты почти ежедневно, и они все более жестокие. «И все же, - продолжает, - я рад, что не уехал, остался здесь , не двинулся в «дальнее плаванье».
Из художников в Москве остались Щусев, оба Корины, Кончаловский, Юон, Дейнека, Павел Кузнецов, Илья Машков, Бакшеев, Милорадович. Писатель Куприн тоже здесь. Его упоминает Нестеров. Одна из последних покинула Москву Мухина и Сергей Васильевич Герасимов. Молодежь института имени Сурикова «частично отправилась в пешем строю, не рискуя быть высаженной по дороге» - это из письма Евгению Лансере. В июле умерла в Ленинграде Кругликова. Живут - карточки, бомбоубежища, отопления почти нет, в городе затемнение. Это у всех. Чем занят Нестеров? В бомбоубежище не спускается. Читает. Работу художественную вести нет никакой возможности, да и сил и порыва в ней нет. Хотя твердо убежден, пишет об этом в письмах: «Живу надеждой, что мы прогоним врага и супостата в его Vaterland». Более подробно пишет Турчаниновой в Челябинск, в эвакуацию: «Мы предпочитаем меню вегетарианское: картошку, капусту и прочие злаки». Е.И. Пигаревой ( сестра Тютчевых, Николая Ивановича и Софьи Ивановны, внуков поэта) в другом письме: «Говорим о прекрасном Муранове, а на улицах стрельба с раннего утра до ночи, ночью же, как ни странно, я крепко сплю, ни в какие убежища не хожу. Когда бодрствую, читаю много хороших книг. Перечитал «Кандид» Вольтера, Сервантеса, Диккенса «Холодный дом». По «специальности» ровно ничего не делаю».
А что можно было бы делать? Какие картины и где писать? Ходят знакомые, приносят разные слухи. Но, говорит Нестеров, я любитель хороших слухов, и только их ловлю на лету. От знакомых и друзей тоже любит получать похожие на свои весточки: «Ваша, - пишет Дурылину в декабре 1941, - было именно такой, ну и времечко выпало на нашу долю, тут еще япошки с их крохотными островками и аппетитами на мировое владычество. Когда-то им посчастливилось сделать нам большую неприятность. Посмотрим, что сейчас им удастся сделать своим бывшим учителям и их друзьям, обладателям мировых капиталов, но торговали эти годы банкиры чудесно, пусть теперь повоюют так как торговали. Что теперь делается в мире – непостижимо, со дня творения не было такого чудовищного и бесчеловечного кавардака». И это еще он не знает фактически ничего, ибо по радио идут только сообщения о продвижении войск, о смене позиций. Понятно, что никакой полной правды не говорилось, и никто в той Москве ее не мог знать. А если бы и узнал – был бы расстрелян как паникер. Пока он возмущен, что немцы не пощадили могилу Пушкина – сам Ленинград уже 3 месяца в жесточайшей блокаде. О каннибализме мы узнаем спустя многие десятилетия. И кто его знает, может, такие тайны не следует раскрывать, ибо вопрос: и ТАК можно? Мы все живем на прецедентах. Суды судили по прецедентам. Говорит с печалью: «последний месяц состарился так, как раньше не было и за годы. Жаль, что прожил больше, чем надо, и не кончил жизнь так, как мечтал, и эти грехи тяготят меня давно»…
Январь 1942 встречен отбрасыванием фашистов от Москвы. И тяжелой болезнью Алеши – туберкулез усилился от плохого питания и холода. Художников в Москве много, и это общение немного утешает. 1 января 1942 случилось –таки: вышла книга Нестерова «Давние дни». Издание Третьяковской галереи, и издание прекрасное. А в далекой Уфе сейчас живет бывшая балерина, ослепшая после энцефалита и ставшая скульптором – Полина Горенштейн, взявшая псевдоним Лина По, в судьбе которой принимал участие Нестеров. Москва немного оживилась. И правда, было такое одушевление, как будто уже почти прогнали врага, и скоро всё кончится. Москва живет намного спокойнее, бомбежек почти нет, газеты полны радостных новостей. Первая победа одержана. Крым тоже освобожден! Уже начал работать завод имени Войкова, который делает танки. Никто пока не знает, что буквально через четыре месяца армия Эриха фон Манштейна снова возьмет Крым, на этот раз на долгие два года. И будет Аджимушкай, и будут другие каменоломни – Центральные и на Партизанской в Керчи, где люди сидели в непредставимых условиях: ни еды, ни воды, холод, вши, и когда вышли через 4 месяца – от 850 – осталось 85. Вышли не на свободу – а в симферопольскую тюрьму гестапо и далее на работу в Германию. А в 1945 – в сталинские лагеря: вы же трудились на германский рейх. Пока первая эйфория! Москву, сердце великой Родины, отстояли! Нестерова интересует в эти дни: в каком состоянии уфимский музей, спрашивает об этом племянницу Маргариту Михайловну Облецову. Петру Евгеньевичу Корнилову пишет 20 февраля 1942 (он сотрудник Третьяковской галереи): « Придут иные времена, тогда вспомните: мои картины любят верхний и боковой ( слева) свет и не очень довольны, когда их развешивают против окон. Такой у них нрав». Боже, сколько за этим стоит надежд! Даже не надежд – это нечто далекое и эфемерное ( потому это слово никогда не употреблял Наполеон – он не надеялся, он просчитывал) , а уверенности в близкой победе. Многие тогда так считали – коль Москву освободили, то и победа недалека. Он радуется, что и другие не падают духом: Анна Петровна Остроумова –Лебедева вызывает его восхищение своим мужеством, Петр Евгеньевич Корнилов «изыскивает все способы, чтобы не падать духом», Николай Михайлович Ромадин, живописец, даже работает как художник, правда, ему всего 41 год. Так прошла страшная зима, наступила весна. В последний ее день, 30 мая 1942 года, когда Нестерову исполнилось 80 лет, он дождался большого торжества в свою честь. В Центральном Доме работников искусств было торжественное заседание, посвященное этой дате. Нестерова – заочно, на заседание пойти не смог по старости и слабости - наградили орденом Трудового Красного Знамени. Ему присвоили звание заслуженного деятеля искусств РСФСР. Об этом событии есть подробный отчет самого виновника торжества, письмо Корнилову от 12 июня 1942: «Юбилейные дни прошли шумно. 30 мая было торжественное собрание по поводу юбилея. Народа, говорят, собралось много, говорились речи, читали доклады, пели, играли артисты. Председательствовал Храпченко. Присутствовали многие важные персоны (Ал. М. Герасимов и друг.). В день моего 80-летия собралось у меня много народа, было тесно, было начальство, опять говорили речи, я сидел не больше часа, потом врач меня уложил в постель. Я жестоко устал. На другой день узнал, что правительство дало звание и орден. 1-го получил. И до сего дня шлют телеграммы со всей страны, много писем, есть очень хорошие, среди них Ваше, но есть и смешные, хотя и душевные. Но жизнь прожита, всё кончено, всё сделано во всю силу, что было отпущено, а что сделано плохо или недоделано – прошу простить меня». Однако грусти больше, чем торжества – всё это звучит как прощание. 1 июня 1942 к нему в дом явилась целая делегация. Запечатлено на фотографии, вызывали корреспондента увековечить знаменательное событие - вручение ордена. Избрали Нестерова еще и почетным членом Союза писателей за его замечательную книгу, где не только его автобиография, написанная с истинным талантом и мастерством, но и очерки о Перове, Чистякове, Крамском, Ярошенко, Сурикове, Васнецове, Ге, Верещагине, Левитане, К.и С. Коровиных, Рябушкине, Рылове, Яне Станиславском - и это всё личные знакомства! А еще об актерах, о писателях, об ученых – с кем тоже были и личные встречи, и рабочие, как с Павловым, но перешедшие в горячую дружбу. Он еще успеет поздравить 12 июля своего любимого Павла Корина с его днем рождения, еще успеет выразить свое восхищение Корнилову, написавшему о А.П.Остроумовой – Лебедевой, похлопотать перед писателем Владимиром Германовичем Лидиным о приеме в Союз писателей П.П.Перцова, старого литератора, автора книг «Третьяковская галерея», «Венеция», «Музей западной живописи» и художественно изложенных «Воспоминаний» и другого – К.В.Пигарева, говоря о нем в письме от начала августа 1942: « Он - лучший специалист по Тютчеву, автор книг «Тютчев и дипломатия в царской России» и редактор его советских изданий его книг». Письмо невероятно длинное, полное перечислений даже статей, написанных этими авторами, с перечислением всех достоинств их писаний, и какие комиссии они уже прошли, и какие им предстоят, и какие рекомендации от кого они получили. Старался Нестеров не для себя, а для подлинно достойных людей. И только спустя месяц пишет, что прочел и самого Лидина и тоже хвалит, но конкретно, видно, что читал, проникся: «Избранные рассказы» прочел, особенно пришлись по вкусу «Младость», «Ледники», «Рыбаки». Жуткий рассказ «Возвращение Гелы» читаются с большим интересом».
О здоровье - скупо: «согласно возрасту, больше полеживаю». Попытки погулять заканчиваются плохо: едва живой возвращается домой. Алеша потерял голос, хотя вернулся из туберкулезного санатория – неужели горловая чахотка? Такая была у художника Николая Ярошенко, тоже рано умершего. Получил приглашение на вечер памяти графика Павла Александровича Шиллинговского, умершего в 1942, а ведь он был на 20 лет моложе Нестерова. Радуется успехам других: Павел Корин написал Александра Невского, образ распространяется во множестве копий: помним сталинскую политику, резко поменявшуюся от интернационализма к русской истории и ее героям, дабы воодушевлять народ на борьбу за свою родину. Еще успевает поздравить 7 октября Дурылина с Сергиевым днем. Поздравление сердечное: «Знаю, что всё идет у Вас из лучших искренних побуждений, которые встречаешь всё реже и реже».
Феде, будущему зятю, сообщает, что кладут его на операцию не позднее 11-12 октября. После консилиума самых знаменитых врачей – хирурга С.С. Юдина и уролога Анатоля Павловича Фрумкина, состоявшегося 8 октября, 10 октября он пишет письмо Корину: «Дорогой Павел Дмитриевич! Если успеете к 6 часам сегодня быть у меня с Пашенькой ( жена Прасковья Тихоновна), услышите пение Обуховой». Надежда Андреевна Обухова, знаменитейшая певица (1886- 1861) приехала к нему домой, но в его квартире не было не только рояля, но даже пианино, и она со своим аккомпаниатором перешла в соседнюю квартиру, где жил пианист Константин Игумнов, туда же перешел Нестеров. Воспоминания об том последнем вечере оставила А.Дулова. Они не напечатаны, но в рукописи есть. Был он уже очень слаб, да и Обухова была немолода. Жалел, что раньше не написал ее портрет. Попросил пока в подарок передать ей акварель, которую только утром специально для нее закончил. Тема – одинокая «нестеровская» девушка на фоне любимой русской природы. Это и была самое последнее его произведение, а не тот осенний пейзаж, который везде публикуют, как завершение его художественной работы. Он предполагал еще, что в дополнение к прежним очеркам он напишет о Риме для второго издания своей книги, ведь когда-то в больнице он написал очерк о друге Ярошенко.
Воскресенье 11 октября он был еще дома, народу приходило много, ни с кем не прощался, настроение было внешне бодрое, но внутри сидел страх - ведь за всю жизнь он не перенес ни одной операции, эта была первой. В понедельник 12 октября поехал в Боткинскую больницу. После осмотра была назначена операция на четверг. В 5 утра перед операцией он потерял сознание - спазм сосудов мозга, слабость сердца, отек легких. К нему пришла его личный домашний доктор Разумова. Она оставила профессиональное описание последних дней: «Когда я вошла в палату, то для меня было ясно, что Мих.Вас погибает – предагональное состояние и большой нервный озноб. Был еще короткий период, когда Мих.Вас. поверил в свое выздоровление, но одышка брала свое. Скоро последовала агония, и Мих.Вас. скончался на руках своей жены. Скончался он от инсульта головного мозга, нервная система не выдержала напряженного ожидания операции, которой он так боялся всю последнюю жизнь, а затем уже наступила сердечная слабость и паралич сердца».
Похороны были за счет государства. Гроб стоял в Третьяковской галерее. Народу был полный зал. Выставили почетный караул. В нем стояли его коллеги- художники, стояли писатели, артисты, ученые… Гражданская панихида началась с речи Председателя Комитета по делам искусств Михаила Борисовича Храпченко, затем говорили Председатель оргкомитета Союза художников СССР Александр Михайлович Герасимов, Василий Васильевич Журавлев , московское отделение Союза художников, заведующий отделом искусства XVIII –XIX веков Третьяковской галереи Герман Васильевич Жидков, художественный критик Владимир Семенович Кеменов от Всесоюзного общества культурных связей с заграницей. Венков было множество, и от организаций, и от друзей. Нестеров был похоронен на самом престижном, как теперь принято выражаться, Новодевичьем кладбище. Под одним надгробьем лежат «Михаил Васильевич Нестеров. родился 1 июня 1862 скончался 18 октября 1942. Алексей Михайлович Нестеров. родился 10 апреля 1907 скончался 8 ноября 1942». Ниже надпись на том же памятнике «Ольга Михайловна Нестерова- Шретер. 1886 – 1973. Виктор Николаевич Шретер. 1885-1938. Ирина Викторовна Нестерова - Шретер. 1918- 2003». Почему там нет супруги Екатерины Петровны – по правилам подзахоронение можно произвести только спустя 20 лет, а она умерла спустя 13 – в 1955.
Нестеров был прежде всего художник. Оба раза, когда ему предлагали место профессора, руководителя мастерской в Академии художеств, он отказывался: «Я еще считаю себя недостаточной древностью, чтобы пленяться участью Беклемишева и Киселева. У меня еще «кровь играет». У него самого были именно такие педагоги – Перов, Прянишников, которые сами горели и умели зажечь учеников. Но к нему обращались частным порядком совсем не знакомые, начинающие художники из далеких мест, где им не с кем было посоветоваться, и они шли к нему, и он не отказывал. «По опыту жизни он знал, - пишет Дурылин, - что в двери искусства ломятся толпой, а в действительности правом на вход обладают немногие. Он считал губительной всякую лесть молодежи, всякое перехваливание ее сил и возможностей». Но даже сказав суровую правду, он добавлял: « Зайдите ко мне месяца через два-три, поработайте, покажите еще что-нибудь, я посмотрю еще». Если бывал хоть признак таланта, он воодушевлялся и так же воодушевлял пришедшего к нему за советом. Так он помогал советами слепому скульптору Лине По, в тяжелые дни ее ухода в себя его письма возвращали ей желание жить. Он обращался и к широкой аудитории: в феврале 1941 появилась его публикация в «Юном художнике» с напутствиями: «Всякую тему, как бы она ни была хороша, губит бездушное холодное исполнение. Такое искусство недолговечно. От него со школьной скамьи до последних дней вашей жизни охраняйте себя».
В середине октября 1941, когда половина Москвы в панике готовилась к эвакуации, Нестеров обратился в газету «Советское искусство» и его обращение было опубликовано 16 октября. Статья пронизана уверенностью в победе и даже была прочитана по радио: «… в грозные часы истории Москва, как символ, как народная хоругвь, собирала вокруг себя лучших сынов своих. Более пятисот лет назад в ее пределах явился восторженный отрок, затем юноша, позднее мудрый старец. Его знала земля московская от Дмитрия Донского до последнего крестьянина – то был Сергий Радонежский… явились новые герои, им счета нет: ведь воюет вся земля в собирательном слове «Москва». История Москвы не кончена, перевернута лишь страница тысячелетней книги, и только. Впереди грезятся мне события, и они будут светозарными. Да будет так!».
Если с такими мыслями он ушел из жизни, то поистине это счастливый конец. Книга его, появившаяся в январе 1942, была как привет от старой России и как надежда на Россию новую. Когда-то в начале века он написал небольшую статью о Левитане, затем иногда выступал с очерками, в частности о Сурикове и Прахове, а тут – целая книга, да в такое время! Это был в какой-то мере знак, что никуда русское искусство не делось, что есть не просто надежда – есть уверенность в победе. Незадолго до этого в издательстве «Искусство» вышла книга Дурылина «Нестеров-портретист».
Когда в последний раз Нестеров виделся с другом Сергеем Дурылиным, сказал: «Умирать пора, а с природой жалко расставаться. Умирать буду - а всё буду природу вспоминать».
Эти бедны селенья,
Эта скудная природа –
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!
Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.
Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь небесный
Исходил, благословляя.
Закончить хотелось бы не трескучими дифирамбами, ибо прекрасный русский художник Михаил Васильевич Нестеров считал главной своей картиной «Видение отроку Варфоломею» и думал, как и наш главный историк Василий Васильевич Ключевский, что пока стоит, почитаема, могила Сергия Радонежского - стоит и Русь.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
