Памятные даты и персоны. Аполлон ГригорьевГригорьев Аполлон Александрович (1822-1864) СПРАВКА БСЭ рус. критик, поэт. Статьи: "Гоголь и его последняя книга" (1847), "О комедиях Островского и их значении в лит-ре и на сцене" (1855), "После "Грозы" Островского. Письма к И. С. Тургеневу" (1860), цикл "И. С. Тургенев..." (1859), "Рус. нар. песни с их поэтич и музыкальной стороны" (1860); "Лермонтов и его направление. Крайние грани развития отрицат. взгляда" (1862), "Стихотворения Н. Некрасова" (1862), "Граф Л. Толстой и его сочинения" (1862); ист.-лит. цикл "Развитие идеи народности в нашей лит-ре со смерти Пушкина" (1861); проблемно-теоретич. статьи "Реализм и идеализм в нашей лит-ре" (1861), "Иск-во и нравственность" (1861), "О реализме в иск-ве и лит-ре" (1863), "Парадоксы органич. критики. Письма Ф. М. Достоевскому" (1864). Статьи о театре, в т. ч. "Рус. театр. Совр. состояние драматургии и сцены" (1862). Поэзия: сб. "Стихотворения (1846), в т.ч. "Комета" (1844), "К Лавинии" ("Для себя мы не просим покоя", 1845), циклы (нач. 50-х гг., опубликовано 1978), "Борьба" (полн. 1857), в т. ч. "О, говори хоть ты со мной" и "Цыганская венгерка", ставшие нар. песнями. Поэма в сонетах "Venezia la befla"(1858), поэма-рассказ "Вверх по Волге" (1862). Проза: рассказы, автобиогр. повесть "Один из многих" (1846) и "Другой из многих" (1847), очерки-фельетоны, в т. ч. "Плачевные размышления о деспотизме и о вольном рабстве мысли" (1863), воспоминания "Мои лит. и нравств. скитальчества" (1862-64). Переводы. * Стихотворения. , М., 1916; Полн. собр. соч. и писем в 12 тт., т. 1, П., 1918; Избр. произв.. Л., 1959; Лит. критика, М., 1967; Эстетика и критика, М., 1980; Воспоминания, Л., 1980 (есть краткая летопись жизни). • А. А. Григорьев. Материалы для биографии, П., 1917; Библиография критики и худож. Прозы Ап. Григорьева, сост. Б. Ф. Егоров, "Уч. зап. Тартуского ун-та", в. 98, 1960 АППОЛОН ГРИГОРЬЕВ О ЛИТЕРАТУРЕ *) "А Пушкин — наше все: Пушкин — представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами. Пушкин — пока единственный полный очерк нашей народной личности, самородок, принимавший в себя, при всевозможных столкновениях с другими особенностями и организмами, все то, что принять следует, полный и цельный, но еще не красками, а только контурами набросанный образ народной нашей сущности, — образ, который мы долго еще будем оттенять красками. Сфера душевных сочувствий Пушкина не исключает ничего до него бывшего и ничего, что после него было и будет правильного и органически-нашего. Сочувствия ломоносовские, державинские, новиковские, карамзинские, — сочувствия старой русской жизни и стремления новой, — все вошло в его полную натуру в той стройной мере, в какой бытие послепотопное является сравнительно с бытием допотопным, в той мере, которая определяется русскою душою. Когда мы говорим здесь о русской сущности, о русской душе, — мы разумеем не сущность народную допетровскую и не сущность послепетровскую, а органическую целость..." "Для меня 'жизнь' есть действительно нечто таинственное, то есть потому таинственное, что она есть нечто неисчерпаемое, „бездна, поглощающая всякий конечный разум”, по выражению одной старой мистической книги, — необъятная ширь, в которой нередко исчезает, как волна в океане, логический вывод какой бы то ни было умной головы, — нечто даже ироническое, а вместе с тем полное любви в своей глубокой иронии, изводящее из себя миры за мирами..." "В русской натуре вообще заключается одинаковое, равномерное богатство сил, как положительных, так и отрицательных. Нещадно смеясь над всем, что несообразно с нашей душевной мерой, хотя бы безобразие несообразности явилось даже в том, что мы любим и уважаем (чем мы и отличаемся от других народов, в особенности от немцев, совершенно неспособных к комическому взгляду), мы столь же мало способны к строгой, однообразной чинности, кладущей на все печать уровня внешнего порядка и составной цельности. Любя праздники, и целую жизнь проживая иногда в праздношатательстве и кружении, мы не можем мешать дело с бездельем и, делая дело, сладострастно наслаждаться в нем мыслию о приготовлении себе известной порции законного безделья, чем опять-таки мы отличаемся от немцев. Нет! мы все говорим, как один из наших типических героев, грибоедовский Чацкий: Когда дела;—;я от веселья прячусь, © Copyright: Владимир Дмитриевич Соколов, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
