Главная / Стихи / Проза / Биографии

Поиск:
 

Классикару

Мы (Евгений Замятин)


Страницы: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32 


- и все выше навстречу ему миллионы сердец, - и вот уже Он видит нас. И я

вместе с ним мысленно озираю сверху: намеченные тонким голубым пунктиром

концентрические круги трибун - как бы круги паутины, осыпанные

микроскопическими солнцами ( - сияние блях); и в центре ее - сейчас сядет

белый, мудрый Паук - в белых одеждах Благодетель, мудро связавший нас по

рукам и ногам благодетельными тенетами счастья.

Но вот закончилось это величественное Его сошествие с небес, медь гимна

замолкла, все сели - и я тотчас же понял: действительно все - тончайшая

паутина, она натянута, и дрожит, и вот-вот порвется, и произойдет что-то

невероятное...

Слегка привстав, я оглянулся кругом - и встретился взглядом с

любяще-тревожными, перебегающими от лица к лицу глазами. Вот один поднял

руку и, еле заметно шевеля пальцами, сигнализирует другому. И вот ответный

сигнал пальцем. И еще... Я понял: они, Хранители. Я понял: они чем-то

встревожены, паутина натянута, дрожит. И во мне - как в настроенном на ту

же длину волн приемнике радио - ответная дрожь.

На эстраде поэт читал предвыборную оду, но я не слышал ни одного слова:

только мерные качания гекзаметрического маятника, и с каждым его размахом

все ближе какой-то назначенный час. И я еще лихорадочно перелистываю в рядах

одно лицо за другим - как страницы - и все еще не вижу того единственного,

какое я ищу, и его надо скорее найти, потому что сейчас маятник тикнет, а

потом - -

Он - он, конечно. Внизу, мимо эстрады, скользя над сверкающим стеклом,

пронеслись розовые крылья-уши, темной, двоякоизогнутой петлей буквы S

отразилось бегущее тело - он стремился куда-то в запутанные проходы между

трибун.

S, I - какая-то нить (между ними - для меня все время какая-то нить;

я еще не знаю какая - но когда-нибудь я ее распутаю). Я уцепился за него

глазами, он клубочком все дальше, и за ним нить. Вот остановился, вот...

Как молнийный, высоковольтный разряд: меня пронзило, скрутило в узел. В

нашем ряду, всего в 40 градусов от меня, S остановился, нагнулся. Я увидел

I, а рядом с ней отвратительно негрогубый, ухмыляющийся R-13.

Первая мысль - кинуться туда и крикнуть ей: "Почему ты сегодня с ним?

Почему не хотела, чтобы я?" Но невидимая, благодетельная паутина крепко

спутала руки и ноги; стиснув зубы, я железно сидел, не спуская глаз. Как

сейчас: это острая, физическая боль в сердце; я, помню, подумал: "Если от

нефизических причин может быть физическая боль, то ясно, что - == "

Вывода я, к сожалению, не достроил: вспоминается только - мелькнуло

что-то о "душе", пронеслась бессмысленная древняя поговорка - "душа в

пятки". И я замер: гекзаметр смолк. Сейчас начинается... Что?

Установленный обычаем пятиминутный предвыборный перерыв. Установленное

обычаем предвыборное молчание. Но сейчас оно не было тем действительно

молитвенным, благоговейным, как всегда: сейчас было как у древних, когда еще

не знали наших аккумуляторных башен, когда неприрученное небо еще бушевало

время от времени "грозами". Сейчас было, как у древних перед грозой.

Воздух - из прозрачного чугуна. Хочется дышать, широко разинувши рот.

До боли напряженный слух записывает: где-то сзади мышино-грызущий, тревожный

шепот. Неподнятыми глазами вижу все время тех двух - I и R - рядом, плечом

к плечу, и у меня на коленях дрожат чужие - ненавистные мои - лохматые

руки.

В руках у всех - бляхи с часами. Одна. Две. Три... Пять минут... с

эстрады - чугунный, медленный голос:

- Кто "за" - прошу поднять руки.

Если бы я мог взглянуть Ему в глаза, как раньше, - прямо и преданно:

"Вот я весь. Весь. Возьми меня!" Но теперь я не смел. Я с усилием - будто

заржавели все суставы - поднял руку.

Шелест миллионов рук. Чей-то подавленный "ах"! И я чувствую, что-то уже

началось, стремглав падало, но я не понимал - что, и не было силы - я не

смел посмотреть...

- Кто "против"?

Это всегда был самый величественный момент праздника: все продолжают

сидеть неподвижно, радостно склоняя главы благодетельному игу Нумера из

Нумеров. Но тут я с ужасом снова услышал шелест: легчайший, как вздох, он

был слышнее, чем раньше медные трубы гимна. Так последний раз в жизни

вздохнет человек еле слышно - а кругом у всех бледнеют лица, у всех -

холодные капли на лбу.

Я поднял глаза - и...

Это - сотая доля секунды, волосок. Я увидел: тысячи рук взмахнули

вверх - "против" - упали. Я увидел бледное, перечеркнутое крестом лицо I,

ее поднятую руку. В глазах потемнело.

Еще волосок; пауза; тихо; пульс. Затем - как по знаку какого-то

сумасшедшего дирижера - на всех трибунах сразу треск, крики, вихрь

взвеянных бегом юниф, растерянно мечущиеся фигуры Хранителей, чьи-то каблуки

в воздухе перед самыми моими глазами - возле каблуков чей-то широко

раскрытый, надрывающийся от неслышного крика рот. Это почему-то вре залось

острее всего: тысячи беззвучно орущих ртов - как на чудовищном экране.

И как на экране - где-то далеко внизу на секунду передо мной -

побелевшие губы О; прижатая к стене в проходе, она стояла, загораживая свой

живот сложенными накрест руками. И уже нет ее - смыта, или я забыл о ней,

потому что...

Это уже не на экране - это во мне самом, в стиснутом сердце, в

застучавших часто висках. Над моей головой слева, на скамье, вдруг выскочил

R-13 - брызжущий, красный, бешеный. На руках у него - I, бледная, юнифа от

плеча до груди разорвана, на белом - кровь. Она крепко держала его за шею,

и он огромными скачками - со скамьи на скамью - отвратительный и ловкий,

как горилла, - уносил ее вверх.

Будто пожар у древних - все стало багровым, - и только одно:

прыгнуть, достать их. Не могу сейчас объяснить себе, откуда взялась у меня

такая сила, но я, как таран, пропорол толпу - на чьи-то плечи - на скамьи,

- и вот уже близко, вот схватил за шиворот R:

- Не сметь! Не сметь, говорю. Сейчас же (к счастью, моего голоса не

было слышно - все кричали свое, все бежали).

- Кто? Что такое? Что? - обернулся, губы, брызгая, тряслись - он,

вероятно, думал, что его схватил один из Хранителей.

- Что? А вот не хочу, не позволю! Долой ее с рук - сейчас же!

Но он только сердито шлепнул губами, мотнул головой и побежал дальше. И

тут я - мне невероятно стыдно записывать это, но мне кажется: я все же

должен, должен записать, чтобы вы, неведомые мои читатели, могли до конца

изучить историю моей болезни - тут я с маху ударил его по голове. Вы

понимаете - ударил! Это я отчетливо помню. И еще помню: чувство какого-то

освобождения, легкости во всем теле от этого удара.

I быстро соскользнула у него с рук.

- Уходите, - крикнула она R, - вы же видите: он... Уходите, R,

уходите!

R, оскалив белые, негрские зубы, брызнул мне в лицо какое-то слово,

нырнул вниз, пропал. А я поднял на руки I, крепко прижал ее к себе и понес.

Сердце во мне билось - огромное, и с каждым ударом выхлестывало такую

буйную, горячую, такую радостную волну. И пусть там что-то разлетелось

вдребезги - все равно! Только бы так вот нести ее, нести, нести...

Вечером, 22 часа.

Я с трудом держу перо в руках: такая неизмеримая усталость после всех

головокружительных событий сегодняшнего утра. Неужели обвалились

спасительные вековые стены Единого Государства? Неужели мы опять без крова,

в диком состоянии свободы - как наши далекие предки? Неужели нет

Благодетеля? Против... в День Единогласия - против? Мне за них стыдно,

больно, страшно. А впрочем, кто "они"? И кто я сам: "они" или "мы" - разве

я - знаю?

Вот: она сидит на горячей от солнца стеклянной скамье - на самой

верхней трибуне, куда я ее принес. Правое плечо и ниже - начало чудесной

невычислимой кривизны - открыты; тончайшая красная змейка крови. Она будто

не замечает, что кровь, что открыта грудь... нет, больше: она видит все это

- но это именно то, что ей сейчас нужно, и если бы юнифа была застегнута,

- она разорвала бы ее, она...

- А завтра... - Она дышит жадно сквозь сжатые, сверкающие острые

зубы, - А завтра - неизвестно что. Ты понимаешь: ни я не знаю, никто не

знает - неизвестно! Ты понимаешь, что все известное кончилось? Новое,

невероятное, невиданное.

Там, внизу, пенятся, мчатся, кричат. Но это далеко, и все дальше,

потому что она смотрит на меня, она медленно втягивает меня в себя сквозь

узкие золотые окна зрачков. Так - долго, молча. И почему-то вспоминается,

как однажды сквозь Зеленую Стену я тоже смотрел в чьи-то непонятные желтые

зрачки, а над Стеной вились птицы (или это было в другой раз).

- Слушай: если завтра не случится ничего особенного - я поведу тебя

туда - ты понимаешь?

Нет, я не понимаю. Но я молча киваю головой. Я - растворился, я -

бесконечно-малое, я - точка...

В конце концов в этом точечном состоянии есть своя логика

(сегодняшняя): в точке больше всего неизвестностей; стоит ей двинуться,

шевельнуться - и она может обратиться в тысячи разных кривых, сотни тел.

Мне страшно шевельнуться: во что я обращусь? И мне кажется - все так

же, как и я, боятся мельчайшего движения. Вот сейчас, когда я пишу это, все

сидят, забившись в свои стеклянные клетки, и чего-то ждут. В коридоре не

слышно обычного в этот час жужжания лифта, не слышно смеха, шагов. Иногда

вижу: по двое, оглядываясь, проходят на цыпочках по коридору, шепчутся...

Что будет завтра? Во что я обращусь завтра?

Запись 26-я.

Конспект:

МИР СУЩЕСТВУЕТ. СЫПЬ. 41o.

Утро. Сквозь потолок - небо по-всегдашнему крепкое, круглое,

краснощекое. Я думаю - меня меньше удивило бы, если бы я увидел над головой


Страницы: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32 

Скачать полный текст (311 Кб)
Перейти на страницу автора


Главная / Стихи / Проза / Биографии       Современные авторы - на серверах Стихи.ру и Проза.ру

TopList
Rambler's Top100
Rambler's Top100
© Русский литературный клуб. Все произведения, опубликованные на этом сервере, перешли в общественное достояние. Срок охраны авторских прав на них закончился и теперь они могут свободно копироваться в Интернете. Информация о сервере и контактные данные.